Поток ее слов сменился рыданиями. Он сел рядом с ней и с жесткой улыбкой сказал:

— Ведь мы оба понимали, что происходит. Разве не так, Фаллон?

Она взглянула на него, и он увидел, что ее глаза вновь наполняются слезами. Затем в этих нежно-голубых глубинах сверкнула синим пламенем ненависть, и ее рука метнулась к его лицу. Закусив губу, он схватил ее пальцы и, глядя ей в глаза, произнес:

— Благодарю вас, миледи, за весьма приятный вечер.

— Ублюдок! — прошипела она, и единственная слезинка скатилась по ее щеке.

Он дотронулся до щеки и сказал шепотом:

— Ты не сопротивлялась, Фаллон.

Она затрясла головой, в ее глазах читалось смятение.

— Я ненавижу тебя, Аларик!

— Ты отдалась мне добровольно. Ты подставляла губы и обнимала меня…

— Ненавижу тебя! — повторила она шепотом.

— Ты можешь говорить все, что угодно, Фаллон. Я норманн, и я не стал церемониться. Страна будет изнасилована, и ты можешь тешиться тем, что разделила ее судьбу. Фальстаф не стал бы насиловать, Фаллон. Я не столь заворожен тобой. Я знаю, на что ты способна, и поэтому настороже. Видит Бог, я и сам едва не погиб от одной из твоих ведьминых штучек.

Он замолчал, потому что ему хотелось сейчас лишь одного — снова поцеловать ее, чтобы облегчить боль, которую он ей причинил. Конечно, страдание ее усугублялось тем, что красоту и радость свершившегося по иронии судьбы она должна была открыть для себя с помощью врага. Он отпустил руки Фаллон и решился снова погладить ее. Он встал и, одеваясь, улыбнулся сдержанной, напряженной улыбкой.

— Помни, Фаллон, по английским законам ты моя. Моя собственность… Моя рабыня.

— Я не преступница, которую можно судить или продавать!

— Как же, миледи, именно преступница! Ты покушалась на убийство, а возможно, и совершила его. Я могу лишиться услуг Фальстафа. А они для меня более ценны, чем твои, как бы приятны они ни были.