– Да-да, конечно, я помню. Готовы документы?

– Готовы. Сколько она…

– Вы же врач, сами все понимаете. Какие тут могут быть прогнозы. Неделя? Месяц? Ну, может быть, месяца три… бывают же чудеса.

Возле палаты Полина долго собиралась с духом, глядела на свое отражение в стекле коридорного шкафа, старалась улыбнуться. Улыбка получалась кривой, похожей на гримасу.

Но Лене было как будто все равно, ее интересовал единственный вопрос – готовы ли документы на опекунство. Услышав, что все в порядке, она сразу успокоилась.

– Ну вот и хорошо. Значит… – она запнулась. – Значит, Рита одна не останется. Спасибо тебе!

– Да что ты, в самом деле! Все это временно, – Полина старалась очень тщательно контролировать свой голос. Говорят, ложь легко опознать на слух – горло сжимается, и голос выдает. Поэтому женщина следила за голосом очень старательно. – Ты же знаешь, какая здесь медицина. Ну и что, что диагноз! Да все онкологические больные в Израиль едут – потому что здесь их спасают. Операция хорошо прошла, теперь будешь поправляться.

– Вряд ли, – губы Лены дрогнули. – Внутри так давит, как будто там удав громадный свернулся.

– Это правильно, – Полина попыталась улыбнуться, про себя отлично понимая, что означает этот «удав». – После полостных операций всегда так. Надо перетерпеть. Скоро станет лучше. Вот попей, тебе уже можно.

– Мне теперь все можно, – Лена горько усмехнулась. – Только недолго. Риту ко мне не пускай, ладно? Не надо ей этого видеть.

Ночью Полине почему-то приснилась изба. Низкая, бревенчатая, темная – как на картине Сурикова «Меншиков в Березове». И пол, и стены, даже крошечное оконце – все покрыто копотью. Во сне Полина знала: нужно все отмыть, и тогда за окошком блеснет солнце, почерневшие половицы зазолотятся живым деревом, и вообще все будет хорошо. Она ползала на коленях, оттирая въевшуюся копоть от пола, от стен, от лавок и боялась – за спиной дышала жаром черная страшная печка, заденешь – и она выдохнет новое облако мертвой жирной сажи.