— Уверены, постоялец не изнасиловал её?

— Пристал, словно уполномоченный из райфо. Она мне докладывала? — вспыхнула бабуся, недовольная, что Сева все время перебивает. — Фриц хоть и немец, тоже мужик.

— Вы её оправдываете?

— Никого я не оправдываю. Поживешь с моё, поймешь… Крыжовничка попробуй, а чаю горячего налью. — Она вылила из его чашки и нацедила горячего. — Помянуть бы Лизу по-хорошему, по-христиански. Сбегаю, к соседям за бражкой?

— Спасибо, Мария Ивановна, я ухожу. Спасибо за чай и воспоминания. Не успокоили меня. Не сказали главного, любовь у неё была с немцем или он изнасиловал?

— Хошь и любовь, что ворошить старое? Должен пожалеть мать.

— Если крутила любовь с фашистом, когда муж на фронте?

— С одной Лизкой, думаешь, случилось? Другие скрывали стыд, избавлялись от немецкого наследства, а она пузо выставит и ходит по деревне.

Вместе вышли на крыльцо, попрощались, и тут старушка вдруг выдала:

Чуть не забыла, лет десять назад прошел по деревне слух, будто Лиза письмо получила из Неметчины. От того раненого немца. Правда, или болтали, теперь никто не скажет.

От Марии Ивановны Сева направился к Ереминым. Бригада строителей заканчивала разбирать бесхозный дом матери. На поминках он подписал бумагу с отказом от прав на дом. Мужики перетаскивали еще крепкие бревна, пилили, готовились переложить дом, который перешел в колхозную собственность.

— Елисеюшка, приехал! — запричитала Агафья Никитична, встретив его. — Молодец. А я думаю, приедет помянуть или не вспомнит. Сегодня сорок дней, как Господь призвал Лизавету. — Они прошли в горницу. — На могилке был? Вода спадет, я приберу, цветочки высажу.

— Агафья Никитична, что за письмо мать получила после войны из Германии? Мне ничего не сказали.

— Сама третьего дня узнала. Лиза мне не говорила. От других, правда, слыхала. — Никитична достала из буфета и протянула завернутую в тетрадный листок фотографию с мятым конвертом. — Нашли давеча, когда разбирали избу. Забрала, подумала, приедешь — покажу.