— Насколько я понимаю, вы Кирстен Харли? — спросил он.

Судьбе как будто нравится выкидывать самые гнусные фортели, сердито подумала Кирстен. Кто бы мог вообразить такую ситуацию? Но что случилось, то случилось, и теперь ей надо выкручиваться из этого дурацкого положения. Кирстен собрала все силы, чтобы сохранить равновесие.

― Правильно, — ответила она. — Мир тесен, неправда ли?

― Похоже, что так. — Он встал, неуклюже обошел письменный стол и показал ей на стулья, стоявшие возле центрального стола в другой части просторного кабинета. — Садитесь.

Слово прозвучало скорее как команда, чем как приглашение. Но ей сейчас было не до интонаций. Шок вызвал в ней злость, когда она сравнивала теперешнее его отношение и тот взгляд, каким он презрительно одарил ее на борту парома. Он будто нарочно делает все, чтобы выставить ее дурой.

Конечно, смешно так думать. Ему так же не приходило в голову, кто она на самом деле, как и ей — кто он. Ведь они даже не узнали имени друг друга.

Стул, на который Кирстен села, оказался удобным, но она была не в том настроении, чтобы позволить себе расслабиться. Он и шагу не сделал, чтобы сесть, а просто прислонился к краю письменного стола и смотрел на нее тем же оценивающим взглядом прищуренных глаз, как и при их первой встрече на паромной пристани в Ньюкасле. Сам факт, что он стоял, предложив ей сесть, можно было расценивать как неблагоприятный для начала разговора. Несомненно, это он сделал намеренно.

― Вы уже знаете мое имя, — холодно проговорила она, — а я ваше нет.

― Терье, — ответил он. — А все остальное вам, разумеется, уже известно. — Он помолчал, словно ожидая от нее каких-то пояснений, и вскинул брови, когда она никак не прореагировала на его слова. — Итак, вы хотите рассказать мне, почему вы здесь?

— По-моему, это очевидно, — возразила она. — Я приехала, чтобы попытаться уладить семейные дела. Шестьдесят лет — это достаточный срок, чтобы забыть о происшедшем разрыве. Моя бабушка заплатила всей жизнью за то, что рискнула полюбить англичанина, а не кого-нибудь из своих соотечественников. Но разве сейчас не более просвещенные времена?