— Бог мой, да ведь он уже просто неотразимый мужчина!

Имя прижилось, и ни у кого больше не возникало сомнений, что оно было самым подходящим. Принц Уэльский, следуя установленной им моде, носил такие же простые, но хорошего покроя плащи, с особым изяществом, как и он, повязывал шарфы и перенял его нелюбовь к показному ношению драгоценностей и прочим щегольским атрибутам.

Это имя подходило его владельцу еще и по другим причинам: никто в стране не мог так искусно управлять каретой или фаэтоном, никто не мог лучше его держаться в седле, никто не способен был стрелять с такой необыкновенной меткостью и уложить одним ударом кулака кого угодно с профессиональным мастерством.

Неотразимому Мельбурну подражали, ему завидовали, он был самым непревзойденным мужчиной в Лондоне.

Однако, когда его светлость вышел из экипажа на площади Беркли и вошел в холл своего лондонского дома, лицо его омрачало недовольство. Он отдал шляпу и трость дворецкому.

— Я отбуду в Мельбурн завтра утром в половине десятого, Смитсон, — сказал он. — Распорядитесь подготовить мне фаэтон с высоким передком и скажите Хоукинсу, чтобы он погрузил багаж и выехал вперед меня на повозке. Но только пусть возьмет что-нибудь покрепче, а не ту старую колымагу, на которой отправился в прошлый мой отъезд в поместье.

— Слушаюсь, милорд, — ответил дворецкий. — Не соизволит ли ваша светлость получить письмо?

— Письмо? — удивился лорд Мельбурн, беря конверт с протянутого ему серебряного подноса.

Еще не дотрагиваясь до письма, он уже знал, от кого оно пришло. Нахмурясь, лорд пересек холл и направился в библиотеку, где обычно проводил время в одиночестве.

Камердинер поспешил, чтобы открыть перед ним дверь, и лорд прошел в длинную, уставленную книжными полками комнату. Украшенная колоннами из ляпис-лазури и резными позолоченными карнизами, библиотека была одной из красивейших в Лондоне.

— Прикажете подать вина, милорд? — спросил камердинер.