Она ушла бы из дому еще в раннем отрочестве и стала бы бродяжничать. К собакам вообще она относилась спокойно, но вот мелкие шавки — болонки, чихуа-хуа и прочая нечисть миссис Ивен — вызывали у нее острейшую неприязнь. Саманта считала, что собака должна быть большой, сильной и отважной. Как сенбернар. Или дог. Или лайка. Чтобы защищать хозяина и помогать ему. А то друг человека, друг человека… а дружба получается очень несправедливая: один другого кормит, холит и на руках носит, а этот другой только тявкает, умильно машет хвостиком и роняет шерсть.

Нет, все-таки она несправедлива к собакам. Бедные животные не заслужили такого отношения. Если Господь их такими создал — значит, для чего-то они нужны.

Что-то у меня в последнее время совсем испортился характер, подумала Саманта и запила это огорчение большим глотком шампанского.

Эдмонд поблагодарил друга за теплые слова. Саманта кожей чувствовала, как он доволен. Ей сделалось неприятно, но не оттого, что Эду хорошо, а оттого, почему ему хорошо. Она всегда улавливала этот оттенок в его настроении — оттенок собственного превосходства и самодовольства. Он упивался тем, что стоит в жизни на полголовы выше Джастина: и работа у него престижнее — не сравнить перспективы адвоката по гражданским делам и художника-аниматора, и счет у него в банке больше — не сравнить доходы адвоката по гражданским делам и художника-аниматора, и невеста-красавица — а у Джастина никакой, уже год почти, как его невеста сбежала чуть ли не из-под венца.

Самка внутри Саманты была довольна таким положением вещей. Ей достался превосходный самец.

Человеческая женщина хмурилась и отворачивалась, когда Эд свое превосходство демонстрировал или даже хотя бы тонко подчеркивал.

— Сэм, ты чего? — спросил Джастин.

Вот Джастин всегда тонко чувствует ее настроение. Иногда приятно, иногда — жутко, иногда — досадно. Тяжело быть открытой книгой для человека, от которого хотел бы что-то скрыть.