Оглянувшись, она заметила записку рядом с плитой. Она повесила пальто на стул, взяла листок и прочла:

«Дорогая Ребекка!

Я подумала, что ты приедешь голодная, и кое-что тебе приготовила. В корзинке несколько булочек, в холодильнике тоже есть продукты.

Если что-то понадобится, не стесняйся — звони. Устраивайся и приходи обедать или ужинать. Ждем».

Ребекка увидела корзиночку, украшенную плющом и прикрытую салфеткой. Николь Робертсон все делала артистически: рисовала ли она (листок в руках Ребекки был украшен очаровательной белочкой), складывала ли вещи в корзинку, так что содержимое немедленно начинало казаться восхитительным, или готовила пищу. Последнему дару Ребекка завидовала особенно, ведь ее собственные кулинарные способности не выдерживали никакой критики.

Как бы то ни было, сейчас, в десятом часу вечера, после утомительного пути из Нью-Йорка, Ребекке хотелось только переодеться, устроиться перед камином и, съев тарелку — или две — супу, отключиться.

Она так и поступила.

«Я вернусь к тебе».

Ребекка внезапно проснулась и испуганно огляделась по сторонам. Она действительно слышала мужской голос, или это было во сне? Слова прозвучали так, словно ей прошептали их прямо в ухо. Она прислушалась.

Похоже, она становится шизофреничкой. Конечно же, это был сон. Если бы в дом кто-то залез, то вряд ли стал бы объявлять ей об этом.

Но голос был слышен так ясно, так отчетливо, глубокий голос с легкими акцентом. Да-да, это был нежный южный акцент, медлительный и мелодичный. Слова звучали прочувствованно и страстно, будто торжественная клятва. Остаток сна был смутным, ей вспомнился только дурманящий запах жасмина.

Ребекка встала и потянулась. «Теперь-то уж точно пора в постель», — решила она. Часы на стене показывали час ночи.