– Ты уверена? – резко спросил он.

– Возможно, твой отец был другим, но в то время он находился при смерти, поэтому то, что я принимала за доброту, могло быть безразличием, вызванным тяжелой болезнью.

Пытаясь казаться равнодушным, Джошуа спросил:

– А я? Ты помнишь только мою злобу?

Кайя задумалась.

– В основном я помню, как ты старался держаться подальше от меня. Словно не мог находиться в одной комнате со мной. Мы редко проводили время вместе, ты и я.

Джошуа пробормотал что-то о «веской причине», но раскат грома заглушил его голос. Кайя потерла запястье.

– Я чувствовала, что пойдет дождь.

– Здесь был перелом? – спросил он, взяв ее левую руку.

– Да.

– Все еще болит?

– Ноет иногда. – Кайя переступила с ноги на ногу.

Когда-то она считала его опасным. Сейчас он производил впечатление цивилизованного, вежливого человека, однако чутье подсказывало ей, что в любой момент все может поменяться.

– Мне нужно ехать, если я хочу попасть домой до полуночи. – Кайя выразительно посмотрела на свою руку, которую Джошуа так и не отпустил.

Он не понял намека.

– Как ты сломала запястье?

– Дети домовладелицы оставили на лестнице свой скейтборд.

– Ты подала иск?

– Нет. Она едва сводит концы с концами.

– Ее страховка могла бы покрыть твои затраты на врачебную помощь. Похоже, ты осталась такой же доброй и наивной, какой была, когда жила здесь.

– Я уже не наивная. Добрая? Может быть, хотя я понимаю, что для Каннингэмов проявление доброты равносильно глупости.

– Не для всех Каннингэмов, – возразил Джошуа.

Кайя не обратила внимания на эти слова.

– Когда ты поговоришь с поверенным?

Джошуа прищурился.

– Ты отчаянно нуждаешься в деньгах?

Кайя отругала себя за неосторожность. Разве из горького опыта она не знает, что люди обычно пользуются отчаянием человека, чтобы наброситься па него, как хищные птицы на добычу? Каннингэмы – не исключение.