Келли очнулась и посмотрела на злосчастный детородный орган, который до сих пор стискивала обеими руками. Потом хихикнула – и осторожно поставила статуэтку на пол.

– Надо было оставить на стенде эту часть. Господи, я весь вечер мечтала от него избавиться…

– Это видно. Прям невооруженным глазом и видно. Хорошо, кстати, выглядишь.

– Почему кстати?

– К слову пришлось. Слушай, если ты закончила, может, поедем отсюда?

Келли подбоченилась и мрачно уставилась на Рика:

– А с какого это перепуга я должна с тобой куда-то ехать, Моретти?

Рик почесал в затылке.

– Вообще-то перепуг был. Эжени и перепугалась, а заодно и Элоди.

– Что? Что с ними?

Рик погрозил ей пальцем.

– Только не надо тут ничего из себя изображать! Все живы, все здоровы… более-менее. А чтобы так продолжалось и впредь, вызвали меня.

– Я не поняла ни-че-го!

– Не переживай, тебе так и положено, ты же блондинка.

– Очень смешно!

– Прости, прости. Докладываю: южные штаты нашей страны славятся своим пуританским взглядом на искусство. Луисвилль славится им особенно широко. Мэр уже икает при виде почтальона, потому что последние полгода – с тех пор как Эжени затеяла эту выставку – ему пишут возмущенные письма.

– Кто пишет?

– Общественность, кто же еще. Обещают встать грудью на пути разврата, поставить заслон порнографии… короче, протестуют. А он власть, он должен рассматривать и реагировать.

– А я при чем?

– Пока, слава богу, была ни при чем. Отдувалась одна Эжени, да еще Элоди пару раз прилетело, ее просто перепутали с Эжени. Пикеты всякие, то-се. Но сегодня вечером дело зашло слишком далеко.

– Ой!

– Еще раз повторяю: все живы. Просто, когда Эжени и Элоди выходили из музея, возле их машины взорвалась граната…