Ту фотографию я давным-давно потерял, но имя девушки забыть не мог — Аня Солнцева, Анька-Солнышко, как все звали ее тогда. Не мог забыть я и той исступленности, с какой Аня преследовала меня, влюбившись, как сама грустно признавалась, по уши. Я тогда чуть было не поддался ее нежностям. И если бы не встреча с Валей, ставшей вскоре моей женой…

Колобков проследил за моим пристальным взглядом, обернулся, затем встал, нежно погладил стекло, под которым была фотография, и сказал удовлетворенно:

— Это моя жена, мать нашего Петра.

— Н-да, судьба играет человеком, — только и мог я выговорить.

— Вы ее знаете?

— Знал. Мы учились вместе.

— Это же прекрасно! — воскликнул он. И вдруг засуетился, побежал к двери. — Раз так, будем пировать. Чем бог послал.

Бог послал нам початую бутылку французского коньяка «Наполеон», красную икру, финский сервелат, пирожные из холодильника и болгарские яблоки.

Мы пили «Наполеон» — не столько пили, сколько нюхали, ибо академик вообще был непьющий, а мне поневоле приходилось подражать ему, болтали о всяких семейных мелочах, и я все думал, почему Аня так категорично выступает против женитьбы своего Петра на моей Светке? В том, что записку написала именно она, я теперь нисколько не сомневался: мстила за прошлое мое равнодушие к ней или просто не хотела, чтобы прошлое возвращалось в новом качестве.

— А где же хозяйка? — осмелился спросить я, когда мы «унюхали» бутылку едва не наполовину.

— Уехала в санаторий.

— А Зоя Марковна сказала, что она дома. Разве секретарша не в курсе ваших семейных дел?

— От Зои Марковны ничего не скроешь, — засмеялся Колобков. — Но тут она проглядела. Больно уж быстро Анечка собралась. Предложили путевку в санаторий «Россия» в Ялту. Горящую.

— О помолвке она знает?..