Сначала Мэг показалось, что такова сама природа Доминика. Потом она поняла, что под ледяной сдержанностью воина лежит глубоко скрытое страдание. Это открытие было для нее неожиданным и пугающим, как песня лугового жаворонка в тишине ночи.

«Мой Бог, что же перенес этот человек, что душа в нем почти умерла»?

За этой мыслью пришла другая, еще более тревожная. Несмотря ни на что, в Доминике чувствовалась дикая мужская сила, которая взывала к чему-то, таящемуся в Мэг, о чем она раньше и не подозревала.

Что-то внутри нее волновалось и натягивалось звенящей струной, отвечая ему.

Это пугало и беспокоило Мэг, которая не боялась ничего, даже самых кровожадных диких зверей.

– Госпожа, – начал Вильям, смущенный ее неподвижностью.

Мэг жестом прервала его, дав понять, чтобы он не выдавал ее.

– Добрый вам день, лорд, – сказала она Доминику.

На глазах у изумленного Вильяма Мэг низко поклонилась, приветствуя Доминика, словно она была простой крестьянкой, а не леди из замка.

– Маленький сокол священника скоро будет свободен, – тихим голосом сообщила она Вильяму.

– Ах, – ответил тот, – добрый святой отец будет сильно горевать. Он любил брать его с собой на охоту. Эта птичка да еще хорошая обедня только и поднимали его настроение.

– Одна из птиц больна? – поинтересовался Доминик.

– Сокол отца Миллерсона, – объяснил Вильям.

– Он заболел? – спросил Доминик резко.

Вильям взглянул на Мэг.

– Нет, – сказала она хрипло. – Это рана, полученная в бою с диким ястребом, а не чума, которая опустошает клетки и голубятни.

Мэг снова поклонилась и повернулась, чтобы уйти, но Доминик повелительно остановил ее.

Ему показалось странным поведение этой молодой женщины, которая появилась из клетки, как пламя из тьмы. Глаза ее были зелены, как изумруды. В этих чудесных глазах можно было прочесть все ее мысли: печаль, что она покидает умирающую птицу, удивление при виде Доминика и… страх? Да, страх.