Все воровали в меру возможностей. Повара – продукты, врачи – лекарства подороже, медсестры – подешевле, а санитары не гнушались отбирать у больных приносимые родственниками передачи. На Ермолова, не желавшего принимать участия в этих грязных делишках, остальные санитары смотрели как на белую ворону и однажды попытались устроить ему «темную». Бывший спецназовец, владевший приемами «Универсальной боевой системы» (а до службы в армии имевший черный пояс по карате и первый разряд по боксу), отметелил их за милую душу. В процессе драки, занявшей от силы секунд десять, ему приходилось постоянно контролировать себя, дабы не убить кого ненароком. Владимир дрался вполсилы, избегая наиболее эффективных, но смертельно опасных приемов. Однако санитарам мало не показалось. Скуля и сплевывая выбитые зубы, они расползлись по углам зализывать раны и больше попыток нападения не возобновляли. Между ними и Ермоловым установился исполненный затаенной ненависти нейтралитет.

Врачи смотрели косо. Владимир не без оснований подозревал, что избитые «коллеги» стучат на него «как дятлы» по поводу и без оного. Поэтому обращаться за разъяснениями к медперсоналу он не решался. Все равно ничего не скажут. Кроме того, любой из них мог оказаться причастен к смерти сестры капитана. Единственной, кто относился к Ермолову более-менее лояльно, была сорокапятилетняя медсестра Любовь Филипповна Козицкая, или попросту Любаня. Баба, в сущности, не злая, но большая любительница бутылки и невероятно похотливая, как дворняжка в период течки. Если переспать разок-другой с Филипповной, то, пожалуй, можно выудить из нее какую-нибудь информацию, однако Владимир пока не чувствовал себя готовым к такому подвигу и решил оставить этот вариант на самый крайний случай. Он пытался осторожно расспрашивать больных, но те либо практически ничего не соображали, либо упорно не желали идти на контакт, замыкались в себе. Правда, сейчас благодаря светловолосой девчонке из отдельной палаты, пытавшейся удавиться, ему, кажется, удалось нащупать какую-то зацепку. Ермолов узнал про нее от пьяной Филипповны. Он видел, как Козицкая, едва не подавившись «огненной водой», пулей умчалась из дежурного помещения на зов бородатого зама главврача. Медсестра отсутствовала долго, вернувшись, залпом хлобыстнула стакан водяры и занюхала коркой хлеба.