— Коринна не в твоем вкусе.

— Это я уже от Джулии сто раз, слышал. Ты меня к ней только подпусти, а я уж сам решу.

— Вот видишь? Даже от твоих слов исходит угроза. Подпустить тебя к ней… Да что я, ненормальный, что ли?

— Я не кусаюсь.

— Знаю. Ты заглатываешь целиком.

— Меня разбирает любопытство. Вот и все.

— Что за любопытство?

— Не знаю. — Ответ прозвучал спокойно, но он уже начинал выходить из себя. — Обычная внешность, обычная фигура, вообще все — обычное. Под этой оболочкой должно что-то крыться. — Что-то кроется в ее глубоких, непроницаемо-карих глазах, подумал он, но вслух этого не произнес. Не смог. В жизни его называли кем угодно — обольстителем, дьяволом, ловеласом, грубияном, — но только не романтиком. Алан еще подумает, что он размяк. — Вы с Джулией ее любите. Почему?

— Я ее люблю потому, что она умна — остра как меч и проницательна. Джулия ее любит потому, что она практична, прекрасно ладит с детьми.

— Так почему я не могу ее полюбить?

— Можешь. И полагаю, полюбил бы. Вот в чем я не уверен — так это в том, что это пошло бы на пользу Коринне. — Он пригладил густые черные волосы, обошел стол и опустился в свое начальственное кожаное кресло — тактический ход, которым он наверняка надеялся придать следующим словам больший вес. — Она особенная, Коррей. Скрытная, в чем-то даже чопорная. Близкого мужчины у нее в жизни не было. Живет скромно, проводит дни — а часто и ночи — за работой, приглашения принимает с величайшей осторожностью, да и то, лишь чтобы отметить какое-нибудь событие. Но, несмотря на всю ее внешнюю стойкость, она очень ранима. Я не хочу, чтобы ей причинили боль.

— Я всего лишь хочу с ней поговорить.

— И что потом?

— Потом… возможно, просто уйду, если окажется, что мы друг другу неинтересны.