— Я так выгляжу?

Коринна подумала, что выглядит он откровенно самодовольным и невероятно высокомерным.

— Я не психотерапевт.

— Так выскажи свое мнение.

— Я считаю, что ты убедил себя, что у тебя все в порядке. И еще считаю, что чрезмерное самомнение скрывает многочисленные грехи.

— У меня нет чрезмерного самомнения. Ладно-ладно, не стоит так на меня смотреть — может, самомнение и есть, но не чрезмерное. Я много сделал в жизни — и горжусь этим. Я вовсе не под счастливой звездой родился, а вот у моих детей будет все.

— Подумываешь о детях?

— А что, не должен?

Она небрежно мотнула головой.

— Времени у тебя было предостаточно, но этого ведь до сих пор не произошло.

— Я очень осторожен. И забочусь о своих женщинах. — Он понял, что говорить этого не нужно было, как только слова сорвались с его губ. Почему-то сказать правду показалось ему самым мудрым в данной ситуации, что он и сделал, без намека на улыбку на губах. — Последние четырнадцать лет я работал как вол, чтобы преуспеть в жизни. Но также я много играл. У меня были женщины, Коринна. Десятки женщин. Но втянуть любую из них в карусель моей жизни было бы так же неправильно, как и притворяться, что я ее люблю. Я никогда не признавался женщине в любви. Сколько бы ни было во мне недостатков, в отношениях с женщинами я всегда был предельно честен. Не было случая, чтобы я что-то пообещал, а потом не выполнил. Когда-нибудь… появится она, та самая. Вот тогда я и подумаю о детях.

Коринна не хотела его слушать. Более того, не хотела слышать этот голос, пронизанный такой силой, такой… искренностью.

— Очень благородно, — отрезала она. — Уверена, что она, та самая, придет в восторг.

Коррей с силой прижал ладонь к нахмуренному лбу, а потом усталым жестом провел пальцами вниз по лицу.

— Почему ты постоянно ощетиниваешься? Неужто ты не можешь увидеть во мне хоть что-то хорошее? Я надеялся доказать тебе, что я вовсе не то чудовище, каким ты меня себе представляешь, но ни мои слова, ни поступки ничего не меняют. Так что же во мне тебя так раздражает?