Помимо этого вопроса, оставался еще один: почему сам Коррей ее хочет? Теперь он в этом не сомневался. При мысли о Коринне что-то внутри сжималось, и к несварению желудка это не имело никакого отношения.

Она была такой прелестной, такой желанной в своем растрепанном обличье! Очаровательный румянец, загоревшийся на ее щеках после занятий, не исчез во время завтрака. Волосы успели высохнуть, и если ей и хотелось, как он догадывался, пройтись по ним расческой, то она подавила в себе это желание. Без сережек стали видны нежные мочки ушей. А еще он приметил легкую горбинку на носу.

Коррей припомнил мгновения наедине с ней в коридоре, когда ощутил мягкое прикосновение щеки, волос. Вдохнул аромат чего-то неуловимого, лимонно-нежного — не духов, нет, духи не в ее стиле, — возможно, мыла или шампуня.

Его пальцы сжимались вокруг хрупких, но сильных рук, грудь касалась небольшой, но крепкой груди. Он прижался — на одно мимолетное мгновение — к изящным, но таким обещающим бедрам

Хрупкость… сила… обещание… Да, он ее определенно хочет. Однако было что-то еще, от чего у него замирала душа. Это приоткрылось ему там, у машины, когда Коринна не захотела распрощаться с ним, не объяснившись.

Она вдруг показалась ему такой беззащитной, такой уязвимой в своем балансировании между силой и слабостью. И уязвимость эта притягивала его невероятно — частью оттого, что раньше он никогда не встречал этого качества в женщинах, а частью оттого, что оно вызывало в нем желание защитить, какого он раньше не испытывал.

Коринна не такая, как все, к ней нужен другой подход. Какой же?