Нас привлекали снимки, в которых на первый взгляд не было ничего особенного; как правило, там даже не было людей. Но то, что было запечатлено на этих фотографиях — старый дом, пара искривленных деревьев или какой-нибудь дорожный знак в сочетании со стоящим за ним памятником — все это вызывало определенные ассоциации, выглядело как-то символично или просто необычно, если поглядеть на снимок подольше и повнимательней. Сделав такую фотографию, всегда бывает интересно узнать, как другие люди видят пойманный тобой момент жизни, где редкое сочетание предметов и освещения заставляет выглядеть по-особому совершенно обыденные вещи.

Направляясь в очередной раз к Виктору, я обдумывал новые аргументы для нашего спора, который шел уже очень давно и касался этого странного искусства. По правде говоря, мы не являлись большими знатоками школ, жанров и терминов; наши дилетантские дискуссии обычно строились на каких-нибудь простых сравнениях. Например, моя позиция выражалась такой моделью. Возьмем фотографию розы, говорил я. Разрежем ее на мелкие кусочки. Пока кусочки не перемешаны или перемешаны лишь чуть-чуть, роза все еще различима; возможно, она выглядит даже более впечатляюще, чем на неразрезанной фотке. Но вот мы перемешиваем фрагменты... Я утверждал, что есть какая-то грань, порог, за которым ассоциации перестают работать, оставляя нам лишь кучу разноцветных обрезков бумаги — но уж никак не розу.

Виктор ничего не утверждал, но легко разносил в пух и прах все мои модели. Во-первых, говорил он, художник не разрезает розу — она уже дана нам разрезанной. А тот, кто ее фотографирует или рисует — он, напротив, собирает обрывки, старается сделать так, чтобы цветок увидели другие. А увидят они или нет — роза все равно останется; также, как передача «Очевидное-невероятное», которая идет сейчас по телеку независимо от того, включен ли наш приемник. «К тому же», добавлял с улыбкой Виктор, «ты-то ведь помнишь, что было на фотке, пока ты ее не разрезал — значит, тебя можно подвесить за ноги и все узнать.»