- ....О, господи! А ты?

- ... А я кинулся кровавые бинты твои целовать, на руки тебя поднял - а ты легкая сделалась, как перышко, и понес тебя, понес от всех куда-то далеко. Иду и думаю: ты ж теперь как дитя малое, я за тобой как отец ходить буду, твою боль на себя возьму. Проснулся я, а подушка мокрая, плакал во сне. Утро было темное, зимнее, студеное. И такая тоска, такая печаль, словно и впрямь беда случилась.

- Могла случиться: я умереть хотела... Тоже зимой, так скрутило душу, не было сил терпеть. Ты уехал тогда, и никто не знал, вернешься ли. Люди говорили - на заработки, а я знала - от меня.

- Да, от тебя... Сбежать хотел, вспоминать стыдно. А как ты догадалась? Мы ж с тобой за эти годы и словом не перемолвились.

- Я и без слов все про тебя знала: каждую твою мысль, каждое чувство, все, что в тебе творится.

- Да ну!

- Правда.

- А о чем я сейчас думаю, знаешь?

- Знаю... Хочешь ты меня, хочешь обнять, хочешь целовать - а не смеешь, как мальчишка.

Он засмеялся смущенно, наклонил голову. Она взяла его за руку:

- Хоть теперь посмей. Столько лет мы мучили друг друга, и сами мучились, и ломали свою жизнь!

- Так что?

- Пусть будет хоть одна ночь, да наша.

Он вздрогнул, обнял ее, сухие губы их слились воедино. Долго-долго длился первый поцелуй; они пили так исступленно и жадно дыхание друг друга, как припадает к спасительной воде заблудившийся в пустыне. И страшно было разомкнуть объятия, и невозможно было поверить в свое счастье сердцу, давно утратившему надежду.

- Не пожалеешь? Не проклянешь меня? Не раскаешься?

- Никогда. Век прожила я с другим, так пусть хоть одну ночь буду твоей женой.

Они осторожно ступили на хрупкий мосток над бездонной серебряной рекой, и, не оглянувшись, пошли вперед. Другой берег встретил их ласковым прикосновением поднебесного ветра, ароматом диких трав, торжественным молчанием заповедной пущи. Они молча шли по влажному не скошенному лугу, приминая ногами уснувшие цветы, пока женщина не остановилась и не сказала: