— Что же, Мадлен, — в голосе Кази зазвенели обидчивые слезы, — к тебе-то счастье все никак не приползет на брюхе? А?.. Ты-то у нас самая гладкокожая… самая стройная… самая румяная… и пахнешь ты лучше всех… и смеешься звонче… и от богатых клиентов у тебя отбоя нет — только тебя к себе и требуют… И в шкатулке у тебя, небось, скоплено под кроватью и в тумбочке побольше, чем у всех нас…

Голая красавица встала с охнувшего всеми пружинами дивана, выпрямилась, гордо выгнув спину, глянула на чернокудрую худую Кази сверху вниз.

— Потому что ваше счастье — это не мое счастье, — раздельно, чеканя слоги, произнесла она.

Повернулась к Кази задом. Роскошный зад. Цветок. Натура художника. Переливается перламутрово, нежно. Поясница с озорными ямочками так и просит безмолвно быть обвитой жемчужной нитью… либо золотой цепью. Где ювелир, что выкует цепь?

Кази насильно повернула к себе Мадлен за голые плечи. Ее глаза впились в глаза Мадлен.

— А что такое твое счастье? — задыхаясь, спросила Кази. Ее щеки покрылись красными пятнами. — Или это секрет?! Ты злая, Мадлен!

— Я не злая, — пожала плечами голая, — я просто настоящая. А вы все поддельные куклы.

— Кто тебе дал право всех судить?! — сорвалась Кази на крик.

— Не вопи, сейчас сюда мадам прихромает и нам обеим задаст, — устало бросила Мадлен, сдернула с дивана скомканную простыню и укутала ею голые плечи. — Никого я не сужу. Я хочу вырваться. Вырваться отсюда. Но не так вырватьтся, как хотите вы.

— А как?..

В голосе Кази послышалось рыдание. Еще немного, и эта клушка разревется. Ночь. Глубокая ночь. Плачь сколько хочешь. Но плакать нельзя. Могут прийти. Схватить за руку. Потащить.