Он взглянул на часы. Пять часов сорок пять минут утра. Нажав на кнопку секундомера, он побежал по извилистой подъездной дорожке в сторону Авенида дель Либертадор и свернул направо. Когда Ортега оказался у ворот подъезда к дому, Гартман уже оторвался от него метров на триста. Ортега прикрепил кобуру к плечу и втиснул в нее скорострельный пистолет девятого калибра, чтобы тот не болтался во время бега.

– Старый дурак, – пробормотал Ортега, понимая, что догонит Гартмана лишь в том случае, если побежит кратчайшим путем через парк. Однако он не решился на это, поскольку тогда потерял бы своего подопечного из виду.

В беге Гартмана чувствовалось определенное напряжение, свойственное нетерпеливым и лишенным эмоций людям.

Солнце озарило небо с востока, но все еще не выглядывало из-за горизонта. Гартман заметил, что на эвкалиптовых деревьях пробиваются новые листья. За все время проживания в Буэнос-Айресе он никак не мог свыкнуться с мыслью, что в октябре здесь стоит весна.

Свернув налево у Авенида Сармиенто, Гартман оказался в красивом зеленом парке 3 de Febrero.

Не прекращая бег, Гартман положил руку на шею и посмотрел на секундомер, проверяя пульс. Он считал в течение десяти секунд.

– Двадцать два, – пробормотал он и выдохнул. «Неплохо. Если умножить на шесть, то получится сто тридцать два удара в минуту» – подумал он, не останавливаясь. С таким отличным сердцем можно дожить и до ста лет. Вероятно, даже до ста пятидесяти, как некоторые русские крестьяне, о которых он слышал. Чепуха, секрет долголетия этих крестьян заключается в том, что они считают один прожитый год за два!

Добежав до Авенида Инфанта Исабель, Гартман свернул налево, на грунтовую дорожку, которая вела вглубь парка. Он оглянулся на Авенида Сармиенто и заметил Ортегу, отстававшего от него на добрых триста метров. Тот бежал, пыхтя и размахивая руками, и напоминал пузатый паровоз, с трудом взбирающийся на подъем.