— Ах, как я была хороша! — рассказывала она Давитте, — в белоснежной сорочке, кудри распущены по плечам, а в руках крест!

В этом месте она обычно смеялась своим переливчатым смехом, который так нравился сэру Иэну.

— Забавно вышло бы, узнай эти ханжи, что фотография сделана с актрисы! Я про тех толстых куриц, которые покупают эти карточки и вешают на стены в своих почтеннейших домишках или вкладывают в Библию.

Кэти снова смеялась.

— А некоторые фотографии принесли мне немало золотых монет, так что польза от них была, и немалая!

И теперь, при взгляде на портрет Кэти, Давитту осенило.

С какой стати она должна ехать в Эдинбург и сносить косые взгляды и презрительные словечки? Не проще ли отправиться в Лондон на поиски работы? Да, решено, она поедет к Виолетте, с которой почти успела подружиться за время ее визита и которая стала бы для Давитты, единственной дочери своих родителей, сестрой.

Девушка вспомнила слова, как-то раз сказанные Виолеттой:

— Ты очень хорошенькая, Давитта, и через год-два могла бы иметь ошеломляющий успех! Если бы ты только послушалась меня и не хоронила себя заживо в этой дыре!

— Это мой дом, — мягко возразила Давитта.

— Дом-то дом, только от здешних пустошей комплиментов не дождешься, да и целоваться тут можно разве что с ветром — между прочим, от этого кожа портится.

Давитта лишь смеялась над словами Виолетты, но когда юная актриса уехала, девушка заскучала по ней. Как было бы приятно иметь подругу — но отец не любил, когда Давитта подолгу разговаривала с Кэти, считая, что общество падчерицы тяготит мачеху.

Позже, в редкие минуты трезвости, сэр Иэн все чаще звал к себе дочь, к сожалению, собеседников у него не осталось: