Он наклонился и прошептал:

– Леди, очнитесь.

Никакого результата. Дэн только почувствовал дьявольски заманчивый запах.

– Леди, вы меня слышите?

Бледно-розовые губы разомкнулись, послышался слабый стон. Женщина шевельнулась, и лицо у нее исказилось – вне всякого сомнения, от боли. Видно, здорово ей досталось, подумал он. Но надо привести ее в чувство.

– Очнитесь. Откройте глаза, посмотрите на меня, – сказал он громко, словно перед ним была не пострадавшая женщина, а закоренелый преступник.

Рыжеватые ресницы дрогнули, и глаза открылись. Фиалковые глаза глянули на Дэна, отчего в груди у него что-то сжалось.

– Вы меня слышите?

Моргнув, словно пьяная, она кивнула.

– Вы здесь одна?

На ангельском лице отразилось смущение. Она хрипло пробормотала:

– Я не знаю.

– У вас кружится голова? Не тошнит?

– Немножко.

Дэн нахмурился. Ему-то кое-что известно о травмах головы. Похоже, у этой дамы сотрясение мозга.

– Голова болит?

– Болит.

Она отвечала с трудом, почти шептала. Но он видел выражение ее глаз, ее замешательство, страх и, не сдержавшись, скрипнул зубами. Перед мысленным взором предстала другая женщина – его напарница, его невеста; ее взгляд, направленный на мускулистого детину ростом в шесть футов пять дюймов, беглого заключенного, на которого следовало направить не взгляд, а дуло пистолета.

Разве Дженис не походила на эту женщину? Охваченную страхом, отчаянием?

Челюсти Дэна сжались до боли. Слава богу, после того жуткого вечера прошло уже четыре года. До каких пор он будет снова и снова переживать тот ужас? И он не мог тогда прийти ей на помощь, он был привязан к больничной койке, так как в его бедре сидела пуля.

К тому же теперь тот мерзавец – за решеткой, то есть там, где ему самое место. Ну и конечно, шрамов и синяков у него побольше, чем было тогда, когда он впервые познакомился с камерой. Дэн об этом позаботился – запер на ключ в таком месте, где у него будет время подумать о том, что он совершил, и, может быть, узнать, что такое раскаяние.