И вдруг совершенно незнакомое ощущение пронзило Николь: ее словно ударили ножом в самое сердце! Она с трудом сдержалась, чтобы не застонать, и, не веря самой себе, поняла, что из глаз вот-вот хлынут слезы. Горло у нее перехватило… Слезы? Она не плакала с тех пор, как… с тех пор, как ей было восемнадцать лет. Тогда ей было столько же, сколько теперь Эви. Однако она не обладала и десятой долей той уверенности в себе, какой обладает Эви, не могла поверить в себя, как в женщину, как в личность.

Николь отвернулась, быстро моргая, стиснув кулачки и крепко сжав зубы, приказывая себе не терять самообладания, не вести себя так глупо.

Слезы… И все из-за того только, что какой-то мужчина обошелся с ней холодно, не проявил интереса и в то же время дружелюбно и оценивающе улыбнулся Эви… Но дело в том, что это не просто мужчина, а тот самый мужчина. Неужели прошлое ничему ее не научило? Неужели все эти бесконечные годы, прожитые под непосильным бременем вины, прошли даром?

— Уже почти десять часов. Полагаю, пора идти на собрание. Мне хотелось бы, чтобы оно было, как можно короче, и закончилось побыстрее. Здесь у меня немало работы, а днем еще предстоит встреча в Сити.

Не говоря ни слова, Николь направилась к двери. Она чувствовала отвратительную слабость в ногах, а голову, казалось, просто набили ватой. Едва она приблизилась к двери, как Мэтью Хант распахнул ее. Николь пришлось пройти, совсем рядом с ним, и тело ее напряглось, даже тончайшие волоски на коже встали дыбом. Он, не отрываясь, смотрел на нее, и она ощутила, как мельчайшие бисеринки пота выступили на ее лице.

Тем не менее, ей удалось подавить в себе опасное желание повернуть голову и оглянуться на него лишь затем, чтобы проверить, не вспомнил ли он ее… не узнал ли…

Когда, наконец, она миновала дверной проем, за ней последовала Эви, и высокие каблуки младшей из двух девушек принялись выбивать звонкую дробь по деревянному полу.

Пока шло собрание, Николь все больше и больше убеждалась, что просто не в силах сосредоточиться на делах.