Его беспокоила лишь работа Мэри. Какому мужу понравится, что его жена каждый вечер обнажается перед чужими мужчинами, не отрывающими горящих глаз от ее груди, плеч, бедер, по праву принадлежащих только Дэвиду. Он пробовал убедить ее сменить занятие, но Мэри отказывалась.

— Я знаю девушек, которые выбивались в актрисы из танцовщиц, — уверенно говорила она, проводя помадой по губам. — А вдруг какой-нибудь продюсер или режиссер заглянет в наше заведение? Я верю в свою удачу, милый, не зря же мы живем в Лос-Анджелесе.

— Но ведь есть и другие способы, — убеждал ее Дэвид. — Можно сделать кинопробы, разослать в агентства твои фотографии…

— Да, и всю оставшуюся жизнь ждать телефонного звонка.

Мэри усмехалась, усаживалась к мужу на колени, и споры прекращались сами собой. Потому что невозможно вести внятный разговор и целоваться одновременно. Дэвид же, влюбленный до головокружения, тогда предпочитал ласки словам, надеясь, что все как-нибудь уладится.

Но прошел год, а они по-прежнему считали центы, отказывая себе даже в маленьких удовольствиях. Мэри, которая раньше встречала любые огорчения ослепительной улыбкой, чаще стала грустить и возвращаться в их крохотную квартирку все позже. Иногда она оставалась ночевать у подруги: так, во всяком случае, звучали ее краткие объяснения на следующий день. И Дэвиду приходилось верить, иначе он просто сошел бы с ума от ревности.

Он выбивался из сил, ища более доходную работу, но у него не было ни достаточного опыта, ни рекомендательных писем. Получая отказ за отказом, он постепенно терял надежду на лучшее будущее. И понимал, что, если так пойдет и дальше, он потеряет Мэри навсегда.

Нет, она ни в чем его не упрекала. Но видеть, как она постепенно отдаляется, было мучительно. По вечерам, когда она собиралась на работу — тщательно накладывала макияж, расчесывала волнистые волосы до блеска, покрывала лаком длинные ногти, — Дэвид сидел рядом, не в силах оторвать от нее глаз.