Он был спокоен, даже когда она валялась на спине в клейкой грязи Восточного Тимора, а Триг своими руками запихивал на место ее кишки. Спокоен, когда Джаред, оказавшись рядом, велел ему убираться с дороги, а Триг ответил нет. Просто нет, и все. И пока Джаред добывал транспорт, чтобы вывезти их в безопасное место, Триг не давал ей умереть.

Триг остался спокоен, когда мир вокруг нее сделался холодным и серым.

Своим безжалостным голосом он сказал ей на ухо: «Не смей. Не сдавайся, мать твою. Борись».

И Лена боролась.

Боролась до сих пор.

Со своими ранами. С зависимостью от других.

Со своими чувствами к Тригу и с воспоминанием о том, как его щека прижималась к ее щеке, и он тихо шептал, думая, что она без сознания.

– Не оставляй меня, Лена. Не смей уходить туда, куда я не смогу за тобой пойти.

Он никогда не подходил так близко к тому, чтобы сказать, что испытывает к ней не вполне братские чувства.

Когда-то давно… Да, она могла бы ответить на них, если бы он дал ей повод.

Но теперь?

Ни за что.

Что она может предложить ему теперь? Она, которой каждый новый день давался с трудом. Она, которой обычно хотелось наброситься на всех и каждого, а не любить их.

Да и физический урон от ран оказался совсем немалый. Такое прекрасное тело, как у Трига, заслуживало, чтобы под ним лежало не менее красивое тело, а не такое, как у нее, покрытое шрамами и едва способное двигаться. И еще. У нее никогда не будет детей. Триг это знал. Он слышал, как врач сообщил ей эту новость. Хотя Лена и сама об этом догадывалась.

Но для Трига это была новость, и сквозь волокна редкой больничной простыни она видела, как упала вниз его голова на сплетенные руки и уже не поднималась все то время, что врач давал свои разъяснения. Он так ничего и не сказал, только, подняв голову, бросил в ее сторону косой взгляд из-под ресниц и быстро отвел глаза.