Топот раздавался все громче. Наконец из-за поворота показался бешено мчавшийся вороной жеребец. Взмыленный, весь в пене от сумасшедшей скачки, он остановился неподалеку от людей и машины. Казалось, это животное вырвалось из самого ада. Даже до Оуэна донеслось горячее дыхание лошади. Он инстинктивно отступил назад и сразу же ощутил, как туже затянулся узел на горле. Взгляд его, обращенный на жеребца, не сразу заметил женщину, сидевшую на неоседланном красавце. Сердце Оуэна невольно дрогнуло. Женщина была потрясающе хороша. Она напоминала ему дикарку, спустившуюся с гор: огромные, блестящие, как антрацит, глаза, длинные волосы, шалью покрывавшие плечи, полураскрытый рот, алый, будто свежая, только что снятая с грядки клубника. Цветастая юбка широкими складками живописно ниспадала с бедер, оставляя открытыми маленькие ноги с ярко-красными ногтями. Сердце Оуэна забилось толчками и, казалось, готово было выскочить из груди. К черту блондинку с ее шведским акцентом! Она отдавалась мне без борьбы, хотя и представлялась сущим ангелом смерти, подумал Оуэн, забыв, что по-прежнему торчит на капоте с петлей на шее.

Надя Кондратович натянула поводья и криво улыбнулась отцу и остальным родичам. Она случайно узнала, что тут творится, и, бросив все, помчалась, чтобы предотвратить глупейший самосуд. Улыбка исчезла с ее лица, когда она разглядела здоровенный синяк под правым глазом родителя.

— Что здесь происходит, папа?

Милош, заметив голые ноги дочки, нахмурился. Она поймала его строгий взгляд и, к разочарованию Оуэна, поправила юбку. Милош довольно кивнул и заговорил.

— По-английски, папа, ведь ты же в Америке, — перебила его Надя.

— Вот этот гаджо желает поплясать на ветерке.