– Расскажи мне, что случилось, Джудит, – ласково попросила мать, ведя ее к кушетке у камина.

Даже весной в старом доме было промозгло и сыро. Джудит уселась у огня, позволив Элизабет забрать шкатулку, а Салли – шляпку, с которой капала вода, затем расстегнула две верхние пуговицы на платье, но остановилась, решив, что еще немного потерпит мокрую одежду. Она вынесла и худшее.

Наконец до нее дошло, что мать о чем-то спрашивает, но не о том, как встретил ее отец.

– Мистер Мэтью с семьей решил эмигрировать в колонии, мама, – спокойно проговорила Джудит, повторяя ту же ложь. Она надеялась, что мать не станет расспрашивать и вдаваться в подробности.

Хайрам Мэтью, у которого она служила после смерти второго мужа, отличался чрезмерной любвеобильностью и старался выказать ей внимание при каждом удобном случае, даже когда она выводила его детей на утреннюю прогулку. Однажды он изъявил желание, чтобы она сопровождала его в длительной поездке, которая, однако, закончилась в первой же придорожной гостинице. Хозяин Джудит, похоже, был уверен, что в ее обязанности входит не только нянчиться с его детьми, быть компаньонкой его жены, но и разделять с ним постель всякий раз, когда представится возможность.

Маделин Кутбертсон понимала: дочь многое не договаривает. Она отлично знала, что если Джудит не захочет сама рассказать все, то выпытывать у нее что-либо бесполезно. Остальные девочки делились с ней тем, что было у них на уме, тогда как старшая всегда держалась несколько настороженно, стараясь не столько привлечь к себе внимание, сколько наблюдать жизнь вокруг. Став взрослой, Джудит по-прежнему оставалась такой же неприступной, как в детстве, держась особняком. Маделин подозревала, что молчание дочери скрывает куда больше, чем простое нежелание говорить о себе. В прошлом бывали моменты, когда Маделин могла бы разрушить стену, окружающую старшую дочь, но она этого не сделала. А потом стало поздно, время было упущено, она так и не решилась наладить отношения.