– Девочка, когда ты научишься есть сидя? Клер улыбнулась и подцепила еще мороженого. – Ну вот, ты обо мне волнуешься, значит я прощена. – Она устроилась на стуле, заткнув обутую ногу за перекладину. – Я действительно прошу прощения за ленч.

– Ты всегда так. Как насчет того, чтобы писать себе записки?

– Я их пишу, а потом забываю куда положила. Ложкой с каплями мороженого она обвела огромное, захламленное помещение. Диван, на котором сидела Анжи, был одним из немногих предметов меблировки, впрочем был еще стол, заваленный горой газет, журналов и пустых бутылок из-под лимонада. Второй стул был задвинут в угол, и на нем покоился бюст из черного мрамора. Картины заполнили стены, а скульптуры – одни законченные, другие заброшенные – сидели, стояли или опирались на что-то всюду, где только было возможно.

Гулкие ступени из рифленого железа вели в кладовку, которую она превратила в спальню. Ну, а остаток огромного помещения, где она жила уже пять лет, был занят ее искусством.

Первые восемнадцать лет жизни Клер старалась соответствовать представлениям своей матери о чистоте и порядке. Но ей потребовалось меньше трех недель самостоятельной жизни для того, чтобы согласиться, что беспорядок представляет собой ее естественную среду.

Она одарила Анжи ласковой улыбкой. – Как я могу что-нибудь найти в таком беспорядке?

– Я иногда удивляюсь, как ты не забываешь выбраться из постели с утра?

– Ты просто беспокоишься о выставке. – Клер отложила в сторону наполовину недоеденную пачку мороженого, где, подумала Анжи, оно наверное и растает. Клер взяла пачку сигарет и отыскала спички. – Волноваться из-за этого – занятие бесполезное. Им либо понравится то, что я делаю, либо не понравится.