— Вы так волнуетесь перед заседанием, не правда ли? — с пониманием в голосе спросила Сьюзан.

Оливия ненавидела ложь, но была не в состоянии рассказать что-либо о Гиле даже Сьюзан. Оставалось лишь кивком подтвердить догадку секретарши, решительно отодвигая не дающий покоя образ Гила в самый дальний уголок сознания. Честно говоря, не предстоящее заседание было причиной внезапной бледности Оливии, как, впрочем, не являлось ложью и предположение секретарши. Впрочем, Оливия действительно тревожилась — накануне оглашения завещания ее бабушки.

В самом деле, похороны состоялись почти три недели назад, и нельзя было даже представить себе, что документ, выражающий последнюю волю покойной, так долго не будет вскрыт. В конце концов, Оливия — ближайшая родственница умершей, и, насколько ей известно, основная часть наследства должна была отойти к ней. Тревогу вызывала у Оливии не алчность, а простое желание побыстрее разделаться с юридическими формальностями и свалить дело с плеч. Дважды уже оглашение завещания откладывалось.

Объясняя перенос слушания дела, бабушкин адвокат говорил извиняющимся тоном:

— Ничего серьезного. Просто надо утрясти одну-две юридические неувязочки.

Очевидно, поверенный считал свое объяснение успокаивающим, но Оливия воспринимала его слова с легким волнением. Вивьен Бофор всегда гордилась своей деловитостью и организационными способностями: «неувязочки» любого типа были совершенно не в ее стиле.

— Уверяю вас, это не должно быть так мучительно, как вы ожидаете, — ободряя ее, улыбнулась Сьюзан.

— Надеюсь, вы правы, — не стала спорить Оливия.

Сьюзан помахала листком бумаги, который держала в руке.

— Вам, вероятно, захочется прочитать это перед уходом.