Для начала она не обнаружила даже признаков того, о чем с таким жаром повествовала ей Глория: только обшарпанные стены, давно не стиранные занавески, висевшие как тряпки на низких грязных оконцах, и убогую мебель.
Она уже решила, что ничего хуже этого быть не может. Брук поняла, что жестоко ошибалась, в тот момент, когда перед ней предстал преподаватель, которого Глория вот уже три недели не просто расхваливала на все лады — она его боготворила. «Надышаться не могла» — иронично называла это трепетное отношение Брук. «Величайший талант» был хрупок, почти изможден, словно он был узником концлагеря времен Второй мировой войны. Его спутанным волосам наверняка так и не удалось познакомиться с расческой, а горевшие каким-то сумасшедшим огнем глаза «величайшего таланта» окончательно укрепили Брук во мнении, что этот человек не только не в состоянии давать какие-либо уроки, но его место вообще в доме скорби.
Брук уж было собралась заняться спасением подруги, схватив ее в охапку и утащив из так называемой студии от греха подальше, но поймала взгляд Глории: такой же горящий, как и у «узника», в котором читались обожание и веселость одновременно. Несомненно, это был взгляд увлеченного человека, но никак не находящегося под воздействием наркотиков или гипноза. Очень вовремя Брук сообразила, что лучше не раздувать пламя сейчас. Возможно, она сумеет осторожно намекнуть, что это вовсе не то, что нужно Глории.
Она стойко выдержала занятие до конца, а по дороге домой — Глория была довольная и вдохновленная, Брук — подавленная увиденным — позволила себе несмело усомниться в уместности применения гордого звания «студия актерского мастерства» к замызганной полуподвальной комнатушке и в преподавательских способностях Жана-Мари Бриссара. Но даже эта слабая попытка мгновенно раздула тайфун возмущения. Брук еще долго потом сожалела, что не сумела сдержаться.