Каэтана пристально посмотрела на рыжего бога. Что это? Неужели у грозного и величественного воина вдруг прорезалось чувство юмора? Или он скрывал его до недавнего времени? Пока она размышляла над этим немаловажным вопросом, к компании бессмертных ковыляющей, утиной походкой приблизился Барнаба. Толстяк был наряжен в еще более неописумые одежды, такие яркие, что в глазах рябило, и казался страшно довольным. Это довольство собой физически ощущалось уже на расстоянии нескольких десятков метров. Когда же он подошел поближе, всем стало трудно дышать.

– Я умен! – грозно возвестил Барнаба некую аксиому, неопровержимость которой пока что была видна только ему одному. – Я настолько умен, что иногда ужасаюсь этому. Я где-то гениален... мне кажется.

– Ничего, ничего, – успокоил его невозмутимый Тиермес, – это распространенное заболевание. То и дело кому-то кажется, что он гениален, но от этого быстро излечиваются, не бойся.

– Издеваешься, – скорбно констатировал Барнаба, изобразив на своем лице благородное негодование. Эффект был еще тот: на его физиономии, с которой нос, словно оползень, намеревался скатиться куда-то в область рта, благородное негодование выглядело всего лишь комично. – А я, между прочим, кое-что придумал. И это кое-что стоило мне бессонной ночи. Скажу больше – бессонных ночей и смятенных дней, мятых простынь и отсутствия аппетита...

– Если так, – сказал га-Мавет, – тогда дело действительно серьезное.

– Более чем! – Толстяк назидательно поднял кверху сразу два указательных пальчика на правой руке: любимый жест. – Я знаю, как сделать, чтобы наша дорогая Каэ все же потратила на странствие меньше времени.

– Как? – рявкнули все дружным хором. Проблема времени была самой серьезной. Его катастрофически не хватало с тех самых пор, когда стало ясно, что на Каэ абсолютно не действуют никакие заклинания или попытки Барнабы вернуть ее в ту же самую секунду, в которую она начинала свое странствие. Истина абсолютно не желала проживать куски своей жизни с огромной скоростью.