Он принципиально не ходил на занятия, если сомневался в чистокровном происхождении преподавателя.

- Пойми, это, как девственность: один раз сдался, и все, тебя нет. Но меня им не окрутить! - истово твердил он и стоял насмерть, храня свою непорочность.

Надо отдать ему должное: не было случая, чтобы он отправился на экзамен или зачет к преподавателю-еврею.

Иногда Буров делался чернее тучи. Чаще всего такое случалось, когда он доверял кому-то, а потом выяснялось, что человек оказался полукровкой или на четверть евреем. Не говоря уже о чистокровных евреях. Для Бурова это было подлинным несчастьем, он не верил, что чутье так могло его подвести, и расценивал случившееся как преднамеренный обман.

Обманувшись, Буров долго и безутешно горевал. Он погружался в черную меланхолию, горе застило свет. Я даже опасался за его здоровье: он выглядел таким беззащитным, таким ранимым.

В общежитие к Бурову приходили друзья, соратники по движению. Что-то общее читалось в их лицах, в глазах - какая-то неудовлетворенность, обида, недовольство, но вместе с тем заносчивость и высокомерие. Похоже, многих из них преследовали неудачи, жизнь не заладилась - то ли способностей не хватило, то ли усердия и характера, и они изуверились, но признаться себе в этом не доставало сил.

Все они были убеждены, что вина за неудачи лежит на ком-то другом, всегда легче, если виноват не ты, а кто-то, чужак. Да и кому охота признать себя неудачником и посредственностью, проще отыскать причину на стороне.

Порознь каждый из них чувствовал себя неуверенно, испытывал горечь.

Порознь они страдали, мыкались, терялись: зыбкость существования давила на них что ни день. Лишь сбившись вместе, сообща, они чувствовали себя уверенно, росли в собственных глазах, подогревали друг друга, взбадривали и даже приобретали некоторую значимость, какой не знали в одиночку.

Да, порознь они находились наедине со своими горестями, невезением, проблемами, неудачами и не знали выхода, но вместе они были умны, красивы, талантливы, сильны, судьба благоволила к ним и сулила удачу.