- Не хотел я тебе говорить, но ты достал меня, - объяснил отчим свой поступок и побрел опохмеляться.

После его ухода Буров слег. Он лежал неподвижный, как колода, безмолвный, точно его разбила неведомая хворь. И пока он лежал, мнилось ему, что за окном сумерки, хотя только-только минул ясный полдень.

Открывшаяся Бурову правда была невыносимей, чем смертельная болезнь. Он был согласен на любой диагноз - на рак, на СПИД, только бы избавиться от свалившейся на него напасти. Да, он готов был на сделку с неизлечимым больным, хотя в глубине души он понимал, что надежды нет: вряд ли кто согласится стать евреем даже в обмен на исцеление.

Думал Буров и о соратниках. Теперь ему не было места в общем строю, все отвернутся от него, никто не подаст руки. Некоторые решат, что он подло их обманул, а кое-кто сделает вывод, что его намеренно заслали, чтобы выведать все и вредить. Буров понимал, что никому ничего не объяснишь, даже слушать не станут.

Выхода не было. Последние силы Буров употребил, чтобы взрезать вены.

Да, он наложил на себя руки. Его можно понять: что еще остается русскому человеку, если он так скоропостижно превратился в еврея?

Когда отчим вернулся, пасынок лежал весь в крови. Врачам удалось его спасти, он долго лежал в больнице, его не покидало суицидное настроение; особая сиделка стерегла его день и ночь, чтобы он не покончил с собой. Огонь в его глазах погас, взгляд стал тусклым, как у слепца.

Понятное дело... Когда русскому патриоту средь бела дня внезапно объявляют, что он еврей, жизнь кончена. Да и зачем, собственно, жить?

В больнице его однажды навестил отчим:

- Брось, не переживай... Очень ты впечатлительный. Что так убиваться? Ну еврей, и еврей, мало ли что бывает... У нас на работе жена одному мужику двойню родила, двух негритят. Люди иной раз калеками рождаются, без ног, без рук... И ничего, живут. Еврею, конечно, похуже, но что делать... Жизнь - штука сложная. Терпи, коли не повезло. Христос терпел и нам велел. А ведь он тоже сперва евреем был.