Буров уехал в Израиль, где вступил в непримиримую боевую организацию, которая с оружием в руках осваивала оккупированные территории. Такая уж он был цельная натура, что ничего не делал вполсилы, частью души. И если уж отдавался идее, то всем сердцем, в полный накал.

Днем поселенцы пахали землю, ночью охраняли поля и селения от террористов. Внешне Буров мало чем отличался от прочих колонистов. Как все он был одет в шорты, в легкую рубашку-сафари, в тяжелые армейские башмаки, как все носил на темени круглую шапочку-кипу, как все таскал на плече или за спиной легендарный автомат "Узи". Как у всех кожу его покрывал загар. Однако среди поселенцев на левом берегу Иордана не было никого, кто был так предан идее: она неукротимо горела в его глазах, обжигая всякого, кто думал иначе.

Душа его ликовала: он снова был в общем строю - плечо к плечу, локоть к локтю.

Спустя год Бурова отыскало письмо. Он получил его утром, но прочитать не смог и таскал в кармане день, пока работал, не покладая рук, и ночь, пока патрулировал дороги и перестреливался с арабами. И он вскрыл конверт лишь на следующее утро.

Это было первое письмо за весь год, Буров читал его медленно и внимательно. Дочитав до конца, он погрузился в каменное оцепенение и сидел, уставясь в одну точку. Какая-то всепоглощающая мысль ввергла его в немоту, оглушила и обездвижила. Как случалось уже, это было похоже на контузию.

- Обманули, жиды проклятые! - вымолвил он наконец. - Надули! - в трагической досаде он с силой ударил себя ладонью по лбу. - Сговорились! Подстроили!

Письмо пришло от отца. Тот писал, что отчим ввел его в заблуждение то ли по ошибке, то ли по злому умыслу. В письме отец сообщал, что Буров не еврей, а наоборот, русский, православный, и никакого отношения к евреям не имеет.