Эмерсон усмехнулся краешком рта, задумчиво глядя на дорогу прямо перед собой.

— Ты отговорил ее?

— Черт возьми, конечно! Сказал, что, если она и впрямь решила отдохнуть, мы отправимся в путешествие вместе, когда я вернусь. За эту неделю пусть решит, куда мы поедем, — это поможет ей отвлечься.

— Я думаю, она права — ей действительно нужен отдых, — с расстановкой промолвил Эмерсон. — В последнее время она сама не своя, ты заметил?

Джонас ответил не сразу.

— Да, заметил, — выдохнул он наконец, а сам подумал, что дорого бы дал за то, чтобы узнать, что она замышляет. Последнее время он частенько заставал ее погруженной в раздумья, как будто она прислушивалась к себе, решая, по-видимому, произвести в своей жизни кое-какие перемены.

От этой мысли у Джонаса мурашки пробежали по спине. Было такое чувство, словно кто-то хочет отнять его собственность. Он со злостью вцепился в руль. Верити собирается найти ему замену? Пусть лучше и не мечтает! Двадцать восемь лет ждала его — свой первый сексуальный опыт она приобрела в двадцать восемь, ее влекло к нему, как дельфина к воде. Неужели теперь она считает, что он ей не подходит и напрасно она так долго ждала своего первого мужчину?!

— Ты уверен, что отговорил ее ехать на Гавайи? — спросил Эмерсон.

Джонас стиснул зубы, вспомнив, что прошлой ночью Верити так и не дала ему твердого обещания.

— Она не осмелится. В противном случае ей придется дорого за это заплатить.

— Ах, до чего же удобен «мужской шовинизм»! Неудивительно, что мы, мужчины, так держимся за него, обретая обманчивое, но приятное чувство уверенности, когда особенно в нем нуждаемся. — Эмерсон сухо рассмеялся.

Джонас нащупал в кармане рубашки золотую сережку Верити. Он не расставался с этой вещицей с тех самых пор, как нашел ее ночью на пыльной мексиканской улочке.