– Вот как! – Бьянка свернула влажные волосы узлом. – Ничего страшного! Иди прими душ, Рина. Я достану тебе чистую одежду.

– Зачем пожарный пошел туда, когда все остальные уже уехали?

– Он инспектор, – пояснил отец. – Он будет выяснять, почему это случилось. Если бы не ты, они не приехали бы сюда так быстро. А почему ты была на ногах так поздно, дочка?

– Я… – Рине стало жарко. Вспомнив о своих месячных, она почувствовала, что заливается краской. – Я могу сказать только маме.

– Я не буду сердиться.

Рина упрямо уставилась в пол.

– Пожалуйста. Это личное.

– Ты не мог бы спуститься вниз и нарезать немного колбасы, Гиб? – невозмутимо спросила Бьянка. – Я скоро приду.

– Прекрасно. Прекрасно. – Он потер глаза пальцами, потом опустил руки и вновь посмотрел на Рину. – Я не буду сердиться, – повторил он и оставил их вдвоем.

– Что же это ты не можешь сказать отцу? Зачем причинять ему боль в такую-то минуту?

– Я не хотела… Я проснулась, потому что я… Мам, у меня живот болит.

– Ты не заболела? – Бьянка нагнулась и положила руку на лоб Рине.

– У меня началось.

– О! О, моя маленькая девочка! – Бьянка обняла ее, крепко прижала к себе, а потом заплакала.

– Не плачь, мамочка.

– Это только на минутку. Сразу столько всего случилось… Моя маленькая Катарина. Столько потерь, столько перемен. Моя bambina.

– Я знала, что надо делать.

Бьянка улыбнулась, но глаза у нее были грустные.

– Иди прими душ, а потом я помогу тебе.

– Мам, я же не могла сказать это при папе, правда?

– Конечно. Ты все правильно сделала. Это женские дела.

Женские дела. Эта фраза заставила ее почувствовать себя особенной. А теплый душ облегчил боль. Когда Рина спустилась наконец вниз, вся семья уже собралась в кухне, и папа так нежно погладил ее по волосам, что она поняла: он уже знает.

За столом царила подавленность, какая-то тяжелая тишина. Но хорошо хоть Белла успокоилась. Видимо, она выплакала весь запас слез, по крайней мере на этот момент.