Гиб проводил Пита и у двери обернулся к Бьянке.

– Мне надо пойти туда, взглянуть.

Рина ворвалась в комнату.

– Я хочу с тобой! Я пойду с тобой.

Гиб открыл рот, и Рина по его лицу видела, что он собирается отказать. Но Бьянка кивнула головой.

– Да-да, иди с отцом. Когда вернешься, я тебе еще напомню, что нельзя подслушивать чужие разговоры. Я подожду, пока вы вернетесь, а потом позвоню своим родителям. Может, у нас к тому времени что-нибудь прояснится. Может, все не так плохо, как мы думаем.

На взгляд Рины, все оказалось куда хуже, чем можно было вообразить. При дневном свете почерневший кирпич, разбитые стекла, вымокшие насквозь обломки мебели и оборудования выглядели ужасно, а пахли еще хуже. Казалось невообразимым, что огонь мог сотворить такое, да еще за столь короткий срок. Внутренние разрушения она видела сквозь зияющий пролом, образовавшийся на месте большой витрины, на которой когда-то была нарисована огромная пицца. Ярко-оранжевые скамейки, старинные столы, стулья – все превратилось в искореженную обгорелую массу. Солнечно-желтая краска на стенах исчезла вместе со стилизованным под меню занавесом, закрывавшим проход в кухню. Часто этот занавес отодвигали, и тогда ее папа, а иногда и мама развлекали посетителей, подбрасывая вверх тесто.

Из пиццерии вышел мужчина в пожарной каске с электрическим фонарем и ящичком инструментов в руках. Он был старше отца, она это поняла, потому что лицо у него было в морщинах, а волосы, выбивавшиеся из-под каски, были седыми.

Он внимательно изучил их, прежде чем выйти. Мужчина, Гибсон Хейл, был высокий, худощавый. Такие и к старости не нагуливают животик. Вид у него был измученный – неудивительно после такой ночи. Светлые, как солома, вьющиеся волосы, немного выгоревшие на солнце. Небось любит посидеть на солнцепеке. И шляпы не носит.