Роман, начавшийся так бестолково, имел вполне предсказуемые последствия. Валентин, или Валентик, как звали молодого человека с неистребимой тягой к роскошным ботинкам, обладал редким даром отрицательного обаяния. Он до такой степени не пытался скрыть или хоть как-то замаскировать свой стопроцентный эгоцентризм, что людей, имевших дело с Валентиком, такое поведение сначала обескураживало, затем злило, а потом, совершенно неожиданно, повергало в умиление. И ему все прощалось… Почему? Ответа никто не знал.

Может быть, все дело было в совершенно искренней и потому нерушимой уверенности Валентика в том, что весь этот мир, вся вот эта круглая голубая планета, с морями-океанами, горами-холмами и лесами-полями, создана исключительно для него. В детстве он думал, что если он, Валентик, неожиданно умрет (конечно, этого не должно было случиться, ни за что не должно! — но все-таки «если»), — то все кругом тотчас же должно исчезнуть: солнце, улицы, Москва, земной шар, Вселенная…

— Ничего не останется! — уверял он свою соседку по песочнице, некрасивую девочку с узким болезненным лицом. Валентик никогда не стал бы дружить с такой, если бы не ее замечательный наборчик с лопаточками, резными стаканчиками и формочками для песка — у него самого такого не было, что его немало возмущало.

— Ничего не останется, если я умру! — говорил он, ковыряясь в песочнице Лериной лопаточкой с ромашками на рукоятке. — Ни одного человека! Поняла?

— А я? — потрясенно спрашивала Лера. — И тебя не будет.