На мгновение Микаэле показалось, что отец готов ударить ее: раньше такое уже случалось. Но он удержался: ему вовсе не хотелось, чтобы Карлос заметил след пощечины.
— Я тащу на себе этот крест уже почти двадцать лет, — прошипел Арно сквозь зубы, — и знаешь, в чем все дело? В том, что ты как две капли воды похожа на моего брата. Да будет тебе известно: ты не моя, ты его дочь и в жилах твоих течет его отравленная кровь. Глядя на тебя, я всякий раз вижу Жана и вспоминаю, как они с твоей матерью предали меня.
У Микаэлы подкосились ноги, и, если бы Арно грубым рывком не поднял ее, она бы скатилась с лестницы.
— Если бы не скандал и гнусные пересуды, я бы публично проклял брата и жену. Но я слишком дорожу своей честью и репутацией. Ну а что до твоей матери, ей ежедневно приходится расплачиваться за свой грех.
Услышанное потрясло Микаэлу до глубины души. Теперь ей стало понятно, почему Арно избегает ее, словно прокаженную, а Маргарита ведет себя так кротко и послушно.
Молча переживая свалившуюся на нее новость, Микаэла не сразу заметила Карлоса: быстро пройдя через гостиную, он расцеловал ее в обе щеки. Языку нее словно прилип к гортани, она уныло вслушивалась в его сладкоречивые излияния. Карлос не умолкая говорил о том, как она прекрасна и какая честь для него назваться ее нареченным.
Ни слова не говоря, Микаэла подписала приготовленный Арно контракт и последовала за Карлосом в поджидавший их экипаж.
По пути в Чупиталас-Гейт, где должен был состояться бал, Микаэла молча смотрела в окно. Карлосу, похоже, было все равно — раздуваясь от ощущения собственной значимости, испанец явно не нуждался в собеседнике и говорил сам; Микаэле оставалось лишь кивать в знак согласия. На самом деле она его почти не слушала: обрушившаяся на нее новость пробудила полузабытые воспоминания детства. Теперь Микаэле стало ясно, отчего матери никогда не было дома, когда там появлялся Жан, — Арно просто не хотел, чтобы они виделись. Сам Арно всегда был откровенно враждебен с братом и не раз отпускал язвительные реплики по поводу сходства Микаэлы с Жаном, заставляя Маргариту чувствовать себя виноватой. Единственное, что удерживало его от предания семейной истории гласности, так это страх покрыть позором родовое имя.