Рейфел надел темно-зеленый сюртук поверх бежевого пикейного жилета. Его слуга, высокий, худощавый, лысый мужчина, подошел, чтобы поправить узел широкого шейного платка.

– Все в порядке, ваша светлость.

– Спасибо, Питерсен.

– Что-нибудь еще, сэр?

– Нет, ничего больше не нужно. Я вернусь не поздно. – Он не хотел задерживаться надолго на предстоящем чаепитии, просто заглянуть, выказать уважение и, разумеется, оставить чек. Кроме всего прочего, это входило в его общественные обязанности.

Он говорил себе, что это никак не связано с Даниэлой Дюваль, хотя вполне возможно, что она тоже будет там.

Убеждал себя, что, если она и окажется на приеме, он проигнорирует ее, как уже сделал прежде.

Он не вымолвит ни слова из того, что хотел сказать пять лет назад, не доставит ей удовольствия, дав понять, какой удар нанесло ему ее предательство. Она не узнает, как он был подавлен, как после случившегося не мог обрести самообладания. Он покажет ей, что презирает ее, не проронив ни слова.

Карета, запряженная четверкой лошадей, ждала его у подъезда красивого трехэтажного особняка на Ганновер-сквер, который построил его отец для матери Рейфа. Она и сейчас жила здесь, но в меньших, хотя и не в менее элегантных апартаментах в восточном крыле дома.

Лакей предупредительно распахнул дверцу кареты. Рейф поднялся по ступенькам и уселся на обитую красным бархатом скамью. Экипаж покатил по мощеной мостовой. Дневное чаепитие было устроено в саду мейфэрской резиденции маркиза Денби. Жена маркиза принимала активное участие в сборе пожертвований для лондонского Общества вдов и сирот.

До особняка на Бретон-стрит было несколько минут езды. Карета подкатила к парадным дверям, и лакей открыл дверцу. Выйдя, Рейф поднялся на крыльцо, по обе стороны которого стояли лакеи в ливреях. Герцога проводили в сад позади дома.