Все это время я разговаривала лишь с адвокатами и бухгалтерами, и все они, казалось, желали, чтобы отныне я думала только о перспективе надвигающейся старости, немощи и смерти.
Я победила, но исключительно для того, чтобы прожить остаток жизни в одиночестве. И я вовсе не предполагала, что Кармайкл жаждет видеть меня в Сиднее, где бы я действовала ему на нервы.
Теперь средства массовой информации уже полностью утратили ко мне интерес. Они не нарадуются счастью Барли с Дорис, поженившихся на прошлой неделе. Свадьба проходила в «Хелло!», и эта новость мусолится без конца. Мой процесс превратился в обертку для вчерашней рыбы с чипсами. Очень мне подходит, как сказала бы Дорис. Теперь никто не ест рыбу с чипсами, завернутую в свежую газету, — запрещено правилами ЕС. А если кто ее и продает, то только в перерабатываемой полиэтиленовой упаковке. Я терпеть не могу есть в одиночестве в ресторанах, сидя за столиком с книжкой и ощущая жалость окружающих. Просто поразительно, как мало у меня знакомых! Моя замужняя жизнь крутилась вокруг Барли: все наши знакомые знали нас как супружескую пару. Я была лишь пристяжной.
Они жалеют меня, но эти милые люди, какими я их считаю, если и приглашают прийти, то только на ленч, а не на ужин, и мы, как правило, едим на кухне. Все лучше, чем ничего.
Я разучилась вести светскую беседу. Когда-то я очень хорошо с этим справлялась, но после многих лет совместной жизни с Барли, который всегда так громко возмущался, если я произносила что-то, кроме «да, милый», «нет, милый», я привыкла помалкивать, и, в конце концов, он стал считать меня полной дурой. И уж, конечно, никаких остроумных бесед в тюрьме и даже по выходе оттуда, поскольку я все еще пребывала в некотором отупении, и мне приходилось подбирать слова, чтобы как-то выразить мысли.