Человек фыркнул.

— Елки не бывают такими высокими. Это пихты, сосны, черные ели.

Она бросила на него быстрый взгляд: если ее самолет когда-нибудь рухнет средь дикого леса, хорошо бы он оказался рядом.

Аллея разделилась надвое, и фары высветили большое сборное металлическое строение, а за ним — маленький бревенчатый домик на высоком каменном основании. Все было засыпано снегом — двор, крыша, колпак дымовой трубы. Как на открытке. На крытом крыльце она заметила кресло-качалку, вернее — два: одно большое, второе маленькое, и аккуратно сложенную поленницу.

Будь на улице посветлее — какая вышла бы фотография!

— Идите в дом, — сказал он. — Не заперто. Ванная направо.

Она побежала по расчищенной, выложенной каменными плитами дорожке к дому. А где жена, почему не выходит поцеловать его? И где ребенок?

Было ужасно холодно, и все-таки Тони на секунду остановилась, нагнулась и потрогала руками снег. Какой холодный! Она поднесла пригоршню снега ко рту и осторожно лизнула. Язык защипало, а от снежинок не осталось и следа.

Тони вдруг заметила, что человек стоит у открытого багажника машины и смотрит на псе. Ей стало неудобно за свое ребячество, и она торопливо поднялась по ступенькам в дом.

Нащупав справа от двери выключатель, Тони включила свет и огляделась. И снова вспомнила про фотоаппарат. Это была гостиная, очень уютная, с золотистым дощатым полом, бревенчатыми стенами и камином, отделанным речной галькой.

Присутствие ребенка чувствовалось во всем. Здесь был ящик с игрушками, большой резиновый мяч, корзинка с одеждой, сваленной как попало.

И никаких следов женщины. Мебель расставлена по-военному строго, ни занавесок на окнах, ни кружевных салфеточек, ни единой картины на стенах — ничего из тех мелочей, которые напоминали бы о женщине.

— Он женат, — упрямо сказала себе Тони.

Ванную она нашла сразу, но и там не было ничего, что выдавало бы женское присутствие. Ни коврика под ногами, ни крышки на унитазе, ни веселенькой занавески для душа и такой же оборки на окне.