Последние дни он избегал посещений больного после того, как Мойна сообщила ему, что пациент все чаще приходит в себя. Он хотел бы зайти к нему и постараться объяснить, что произошло в то время, когда Люсьен сражался на Полуострове, хотя бы для того, чтобы облегчить собственную душу — ведь Люсьен оказался без вины виноватым.

Однако он не позволял себе этого: если Люсьен плохо знал своего «отца», то Эдмунд хорошо знал своего «сына» и понимал, что Люсьен покинет этот дом, как только сможет встать с постели, если ему сообщить всю правду.

Укутавшись поглубже в воротник шубы, Эдмунд медленно продолжал путь по выложенной кирпичом дорожке, вспоминая, как любила Памела ухаживать за этим садом.

Памела. Его дорогая жена. Его жизнь.

Люсьен. Его любимый сын. Его надежда на бессмертие.

Вся его жизнь оказалась обманом, ужасным, невыносимым обманом.

Ну почему бы Памеле не солгать? Ведь тогда они могли бы по-прежнему жить все вместе, радуясь благополучному возвращению Люсьена из Испании. Ее ложь спасла бы его, и он смог бы жить.

А теперь, зная правду, он жить не может.

Памела настояла на том, что должна рассказать все до конца, когда он застал ее с пачкой писем в руках, — она, казалось, даже обрадовалась, что ее поймали с поличным, и в доказательство показала даже маленькую красочную миниатюру того француза, чьим сыном был Люсьен. Но она любила своего мужа, клялась Памела, стоя на коленях и обливаясь слезами, а Эдмунд оттолкнул протянутые к нему руки и выскочил прочь из дому, чтобы пережить свою ярость и боль в этом саду.

Когда же он овладел собой и вернулся, оказалось, что Памела сбежала из дому. А вскоре с Пролива налетел ураган с ледяным дождем.

Когда он наконец разыскал ее, она была уже так простужена, что скончалась через три дня, несмотря на самоотверженный уход Мойны.

— О Боже! — простонал он, без сил рухнув на каменную скамью. — Зачем, Памела? Зачем?