«Пьяницы и чревоугодники обнищают, употребляющий зелье будет ходить в лохмотьях…»

Его голос разнесся по всей задымленной таверне; он звучал среди грешников так же мощно и уверенно, как и среди набожных прихожан бостонских методистских церквей.

Предостережения были встречены гоготом и раздраженным бормотанием, но это только подстегнуло проповедника. Еще сильнее повысив голос, он разбрасывал свои слова, точно камни. Одни начали недовольно ерзать, другие потянулись к выходу. Дверь захлопнулась за ними. Похоже, не многие посетители были готовы пить под бдительными взглядами вторгшихся сюда людей в темно-коричневых одеждах.

Мускулистая рука с грохотом опустилась на стойку бара. Хозяин заведения с яростью посмотрел на светловолосого оратора.

— Вали-ка из моей таверны, преподобный. Ты распугиваешь посетителей. Мешаешь мне зарабатывать на жизнь.

Священник посмотрел на хозяина таверны с глубоким состраданием и обратился к нему тихим голосом, словно к ребенку:

— Брат мой, Священное Писание обещает спасение каждой заблудшей душе, но его не найти на дне пустой чаши.

Терпение Ника истощилось. Он раздраженно выругался, поднял свой бокал и допил виски. Когда он отвернулся от стойки, девушка сделала шаг назад; яркий свет фонаря, осветивший ее лицо, заставил Тори заморгать. Остановившись, Ник поглядел на нее.

Из-под полей нелепой шляпки выглядывало удивительно красивое лицо. Ему показалось, что перед ним портрет работы Караваджо, обрамленный безвкусными перьями и кружевами. Его внимание привлекли большие испуганные глаза с густыми черными ресницами. Они напоминали отполированные аметисты. Взгляд Ника скользнул с прямого тонкого носика на маленький решительный подбородок с ямочкой посередине, задержался на губах. Господи, вот это рот. На девичьем лице были губы женщины — пухлые, влажные, соблазнительные. Ее чувственный рот был создан для поцелуев, а не для пустых проповедей о воздержании от спиртного. В глубине неистовых глаз таилась энергия, которую следует тратить на наслаждения, а не на проповеди.