Вот в какой тени дядя велел поселиться молодому Альфонсо – и не где-нибудь с краю, а в самой середине, в ее самом беспросветном мраке.

Его шурином должен был стать тот самый Чезаре Борджа, который еще совсем недавно обагрил руки кровью своего родного брата. Кое-кому казались странными его отношения с Лукрецией – говорили, что он питал к ней далеко не родственные чувства. Иные даже утверждали, что его врагом становился всякий, кто пользовался у нее успехом; в таком случае холодные глаза Чезаре Борджа должны были первым делом присмотреться к ее жениху.

А Лукреция? Какой видел ее этот молодой жених, что так неохотно ехал по дороге в Рим?

Бесстыжая распутница. Джованни Сфорца, состоявший с ней в разводе, кое-что порассказал о порочных забавах своей бывшей супруги. Правда, этот человек не был беспристрастным судьей – ведь на память о женитьбе Папа оставил ему позорное клеймо импотенции. Дядя Федерико говорил, что Сфорца хотел бы отомстить – да что же мог поделать, как не злословить о женщине, чья семья настаивала на расторжении брака с ним? Но верно ли, что Лукреция была уже на шестом месяце беременности, когда перед кардиналами и епископами объявляла себя целомудренной девственницей? Верно ли, что ребенок, родившийся тремя месяцами позже, был тайком вынесен из Ватикана, а любовник убит вместе со служанкой, которая знала секреты своей госпожи?

Если во всех этих рассказах была хоть толика правды, то что можно было подумать о женщине, к которой дядя послал его? Сейчас Папа и его кровожадный сын желали скорейшего заключения брака, но что если они разочаруются в нем? Джованни Сфорца избежал смерти – но какой ценой? Доволен ли он своей нынешней жизнью?

Какая судьба ожидала новоиспеченного герцога Бишельи?

Его страхи росли по мере приближения к Риму.

Эти страхи могли бы в какой-то степени рассеяться, если бы он сейчас видел будущую супругу. Лукреция сидела в своих покоях, склонившись над вышиванием. Золотистые пряди свежевымытых волос то и дело спадали на ее бледное лицо. Она очень похудела за последнее время – никак не могла оправиться от постигшего ее горя.