Артур во время ее болезни был на высоте, и Сильвана еще больше влюбилась в него. Сильвана никак не могла освоиться в фамильном доме Артура в Сьюикли. Она так и не смогла почувствовать себя полностью счастливой без веселой суеты Рима, без безмятежности тосканских окрестностей, где она выросла. Сильвана старалась как можно чаще прилетать в Италию. Поначалу она на минуту боялась отойти от своего Артура, всегда ощущала потребность в поддержке и безопасности, которые она получала в объятиях его рук. Но потом она решила, что эти сильные и мускулистые руки могут не только обнимать, но и сдавливать, ограничивая свободу. Вскоре она поняла, что может делать все, что ей заблагорассудится… если только это не идет вразрез с желаниями супруга.

Оправляясь после первого выкидыша и лежа в своей огромной, с четырьмя шишечками, супружеской постели, Сильвана целыми днями расписывала на бумаге свои планы переделки мрачного тридцатикомнатного особняка с узкими, будто грани алмазов, окнами, обставленного тяжелой резной мебелью. Но когда однажды она случайно проговорилась мужу о своих занятиях, он перестал одеваться, сурово взглянул на нее и сказал:

– Этот дом один из лучших во всей Пенсильвании. Ты можешь, конечно, переставить что-то из мебели, но я не позволю никаких переделок.

Сильвана попыталась возражать, даже, забывшись на минуту, позволила себе заявить, что вся эта роскошная мебель всего лишь искусная подделка, а не антиквариат шестнадцатого века. Артур выслушал жену с ледяным спокойствием, не перебивая, только сверлил ее своими голубыми холодными глазами.

Целую неделю после этого Артур с ней не разговаривал. Они, конечно, помирились, но жизнь пошла уже не такая, как до этого.