Платье на девушке сидело мешковато и нескладно, как ни старалась Атейла украсить его, смастерив пояс и воротничок из носовых платков.

И уж конечно, миссис Мансер в голову не приходило одолжить девушке что-нибудь из своего гардероба.

Служанка открыла перед Атейлой дверь.

Широкое окно спальни выходило в сад, за ним виднелось море. Шелковые занавеси защищали от жаркого солнца, а в центре комнаты стояло огромное ложе с пологом из легкого прозрачно-то тюля, ниспадавшего с потолка из рук золотых ангелов.

На кровати на шелковых подушках полулежала необыкновенно красивая женщина. Атейлу особенно поразила ее бледность. В Африке девушка успела привыкнуть к темнокожим арабским женщинам.

Длинные золотистые волосы обрамляли тонкое лицо с классическими чертами. Женщина была необычайно худа. Несмотря на ее красоту, было очевидно, что она тяжело больна. Она лежала, закрыв глаза, и темные ресницы казались еще темнее на фоне бледных щек. Служанка тихонько позвала ее, и женщина открыла огромные аквамариновые глаза.

— Молодая леди пришла к вам, сеньора, — с легким акцентом сказала служанка.

— Да-да, конечно, — слабым голосом отозвалась женщина.

Служанка отошла, дав знак Атейле подойти поближе, потом, поклонившись, вышла из комнаты.

Прошло несколько минут, которые показались Атейле вечностью. Наконец, видимо, собравшись с силами, красавица спросила:

— Вы пришли с отцом Игнатием?

— Да, мадам.

— Вы англичанка?

— Да, мадам.

— Священник сказал, что ваш отец был известным писателем.

— Это верно, мадам.

— И он сказал, что его убили.

— Да, мадам.

Женщина помолчала, будто пытаясь вспомнить, что еще ей рассказывали про девушку.

— Значит, если я правильно поняла, вы хотите вернуться в Англию.

— Да, мадам.