И все-таки жизнь миссионеров была посвящена обращению язычников. А если на их пути встречались непреодолимые препятствия или они преждевременно умирали, несомненно, врата рая были открыты для них.

Но эти благие цели имели мало касательства к суровой миссис Мансер, и Атейла понимала, что ей надо уезжать. Она решила поговорить об этом с отцом Игнатием вечером, после ужина.

Когда они ужинали вместе, девушка могла надеяться, что ей достанется что-то от сытной трапезы, по крайней мере пока не начался великий пост.

Но ей хотелось есть сейчас, и неудивительно:

Атейла вспомнила, что накануне вечером съела всего два кусочка черствого хлеба и выпила стакан воды.

Девушка заглянула в буфет. Там у самой стенки, за чашками, приютилось маленькое яичко.

По-видимому, миссис Мансер прятала его. Нашелся еще кусок черствого хлеба, от которого Атейла с трудом отрезала ломтик, положила его на решетку очага и подогрела на догоравших углях.

Потом она поджарила себе яичницу, но к тому времени, как все было готово, Атейла почувствовала, что голод куда-то исчез. Она все-таки заставила себя поесть, чтобы поддержать силы, и, действительно, ей стало лучше.

«Чего бы мне сейчас по-настоящему хотелось, — мечтательно подумала девушка, — так это жареного цыпленка с молодой картошкой и свежими овощами с английского огорода».

Сама мысль об этом заставила ее улыбнуться, так не вязалась она с тем миром, который окружал ее, изнемогая под палящим солнцем.

Сидя перед пустой тарелкой, Атейла сказала себе, что пора серьезно задуматься о будущем. Она могла надеяться только на то, что издатели, если удастся с ними связаться, дадут ей хотя бы небольшой аванс за последнюю рукопись, которую отец отослал им совсем недавно.

Слава Богу, это произошло еще до нападения разбойников, которые отобрали у них все. Их лошади и последний верблюд, который стоил по меньшей мере 100 фунтов, были похищены. С ее отца содрали даже одежду, а раненую Атейлу бросили умирать в пустыне.