Вовсе не красавица. Для настоящей красавицы у нее были слишком резкие черты лица и слишком полная верхняя губа. Но это лицо оставалось привлекательным даже во сне.

Конэл все время думал об этом, после того как вынес ее из объятий бури и уложил в постель. Необходимость раздеть ее раздражала, но он справился с этой задачей равнодушно и отчужденно, как врач. Затем Конэл ушел, не оглядываясь, чтобы сжечь свой гнев в работе.

Конэлу очень хорошо работалось, когда он злился.

Она не нужна ему здесь. Не нужна. И, сказал себе Конэл, он не станет обладать ею, даже если это ему суждено.

Он сам хозяин своей судьбы!

Однако сейчас, выйдя из дома и увидев ее на пороге в лучах солнца, Конэл был потрясен. Вожделение, одержимость, наслаждение и отчаяние — все эти чувства одной неудержимой волной захлестнули его душу.

Но прежде чем к нему вернулось самообладание, девушка пошатнулась.

Он не сумел вовремя поддержать ее. Разумеется, подумал Конэл, в каком-нибудь романе у него бы выросли крылья, и он перелетел бы через двор, чтобы ловко подхватить девушку на руки, прежде чем она упадет в обморок. Но крыльев не было. Конэл успел преодолеть не более половины разделявшего их расстояния, когда она мягко опустилась на землю, словно свеча, которая опрокидывается в растопленный воск, заполнивший чашу подсвечника.

Когда Конэл добежал до нее, эти большие серые глаза уже вновь распахнулись — затуманенные и ничего не понимающие. Она посмотрела на него и слегка улыбнулась.

— Похоже, я еще не совсем окрепла, — произнесла она с милым американским акцентом. — Знаю, что это прозвучит банально и глупо, но все же должна спросить: «Где я?»

Лежа среди цветов, она выглядела необычайно привлекательной, и Конэл вдруг отчетливо осознал, что на ней лишь его собственная рубашка и ничего больше.