Они чудом держались на плаву.

Но когда ее отец появился в дверном проеме подвала, она улыбнулась. Седые волосы, окружающие его голову ореолом пуха, делали его похожим на Бетховена, а очень наблюдательный, немного маниакальный взгляд придавал ему вид безумного гения. Казалось, сейчас он чувствовал себя лучше, чего давно не случалось. Начать с того, что его застиранная атласная накидка и шелковая пижама были правильно одеты, не наизнанку, верх и низ сочетались, и сверху он повязал пояс. Более того, он был чист, недавно искупался и пах лавровым лосьоном после бритья. 

Это было так противоречиво: он нуждался в том, чтобы вокруг все содержалось в чистоте и в идеальном порядке, но личная гигиена и одежда совсем его не тревожили. Хотя, возможно, это имело смысл. Запутавшись в мыслях, он слишком часто отвлекался на галлюцинации, чтобы заниматься собой.

Но лекарства помогали, и это стало очевидно, потому как, встретившись с ней взглядом, он на самом деле увидел ее.

– Дочь моя, – сказал он на старом языке, – как твое здравие этой ночью?

Она ответила на предпочитаемом им родном языке:

– Хорошо, отец мой. А ваше?

Он поклонился с грацией аристократа, которым являлся по крови и общественному положению.

– Как всегда, я очарован вашим приветствием. Ох, да, доджен оставила мой сок. Как мило с ее стороны.

Взмахнув одеждами, ее отец сел и взял керамическую кружку, держа ее словно прекрасный английский фарфор.

– Куда держишь путь?

– На работу. Я собираюсь на работу.

Сделав глоток, ее отец нахмурился.

– Тебе прекрасно известно, что я не одобряю твою деятельность за пределами дома. Леди твоего круга не должны торговать своим временем, как таковым.