Итак, Маша и папа уже были на полпути к месту встречи брачующихся, как вдруг родитель прошептал:

— А тебе действительно хочется замуж, доченька?

Появился слабый луч надежды, что папа даст задний ход и они преспокойно отправятся домой и впредь будут делать вид, будто бы никакого жениха и не было… Однако, вместо этого родитель душевно успокоил Машу, объяснив ей в сжатой форме, что особенно теперь, в наши постзастойные времена, любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Намекал он к тому же на склонность Маши к полноте и, вообще, ее развитые пищевые инстинкты.

Надо полагать, что и Машу он зачинал с чувством, которое никак нельзя назвать не только любовью, но и даже мимолетной страстью.

И вот теперь папа преспокойно спроваживал Машу, предавая ее в руки человека, который, возможно, посягнет не только на ее тело, но и на саму душу.

Что касается Маши, то она ощущала изрядное смущение. Странные судьбы выпадают девушкам на одной шестой земного шара, славящейся дружбой народов. Сначала папа-еврей вкупе со славянофильствующей мамой. Если первый, признаться, так до сих пор и не определился в своих религиозных наклонностях, последнее время колеблясь между евангелистами и баптистами по причине их цивильных манер и бьющей в глаза демократичности, то вторая последовательно исповедовала веру предков — православие, лишь эпизодически соблазняясь строгой эстетикой старообрядчества… И вот теперь — этот Эдик Светлов.

Когда в столичном храме-синагоге Маша стояла, покрытая дорогим покрывалом — что было частью еврейской свадебной церемонии, — то не чувствовала в этом никакого высокого символического значения — разве что одну беспросветную показуху.

Богато